observet (observet) wrote,
observet
observet

Category:

Мартин Хайдеггер и будущее: У техники не техническая сущность • Зачем нужна поэзия в XXI в. | Ч. 2

Ни один философ ни до ни после Мартина Хайдеггера не отводил поэтам столь исключительной роли и не проводил настолько глубокого онтологического исследования техники. Журнал «Нож» продолжает цикл публикаций о великом мыслителе текстом, из которого должно стать ясно, почему Хайдеггер интересен и важен для людей XXI века. Это интервью антрополога и литератора Нестора Пилявского с философом, доцентом НИУ ВШЭ, известным специалистом в области интеллектуальной истории и философии техники, руководителем «Герменевтического кружка» и переводчиком Александром Михайловским.

Начало. Часть 1
Окончание. Часть 2

Вопрос техники и ее угрозы — это не только про какие-то железяки или что-то с кнопками, это еще вопрос технологии как таковой, технологии управления, политической технологии, и, конечно, вопрос информационных технологий. Сейчас мы являемся свидетелями того, как информационные, политические (включая полицейские) и медицинские технологии постепенно сближаются, и это сближение — глобальный, если не сказать тотальный процесс. Срастаясь друг с другом, эти технологии, получают всё больше власти и контроля над человеком, и этот потенциал однажды может быть применен, разумеется, «для блага человека» и во имя всего хорошего. Пандемия коронавируса уже внесла огромные изменения в распорядок человеческой жизни: на улицах за передвижениями людей следят камеры, специальные приложения на смартфонах регистрируют соблюдение режима, а все живые процессы еще активнее, чем раньше, съеживаются до миниатюры на плоскости экрана… Что говорит философия техники об этих процессах?

— Позволю себе процитировать «Ученика чародея» Гёте:

Вызвал я без знанья
Духов к нам во двор
И забыл чуранье,
Как им дать отпор!

То, что вы описываете, в философии техники было отрефлексировано уже больше века назад. Если коротко, речь идет о переворачивании якобы изначально «правильного» отношения цель — средство. В простейшем виде мысль можно реконструировать так: люди желают достигать определенных жизненных целей. Для этого они применяют средства, которые в ходе своего использования становятся всё более и более сложными. Так возникает комплексная система средств (машинная техника, промышленность, социальные институты, наконец, коммуникативные сети), которая постепенно встает между человеческой волей и осуществлением цели. Средства начинают жить самостоятельной жизнью, вытесняют поставленные человеком цели и устанавливают свое господство. Технократ в конечном счете оказывается жалким подмастерьем волшебника, позабывшим в самый ответственный момент заклинания, которым учил мастер. Образ сам по себе красивый. Но я всё же считаю, что с этой аргументацией не всё в порядке, потому что она исходит из той самой нейтральности технических средств.

Да, современная техника вовсе не проста и не однозначна, гораздо правильнее говорить вместе с Льюисом Мамфордом о «мегамашине» или вместе с Хансом Ленком о «социотехнической системе». Однако замечу: это не то же самое, что предлагается в описанном вами образе. Ведь в случае сложных систем, таких как трудовая армия строителей египетских пирамид или транспортно-логистические потоки мегаполиса XXI века, обязательно присутствуют один или несколько властных центров, которые и осуществляют — более или менее эффективно — управление и контроль внутри какого-то своего, не всегда доступного для масс целеполагания. Для анализа таких систем ученому, эксперту требуется скорее антропологический или социально-эпистемологический подход.

В вашей же картине, где технологии срастаются между собой и начинают как бы сами собой претендовать над тотальный контроль над человеком, присутствует, скажем так, «субстанциалистское» понимание техники. То есть средства обособились, и теперь мы считаем всю эту совокупность информационных, политических, медицинских технологий неким идеальным предметом со своей имманентной логикой. Похожую картину можно найти в знаменитом эссе «Совершенство техники», написанном Фридрихом Георгом Юнгером, младшим братом Эрнста. (Кстати говоря, Хайдеггер не только знал его работы, но и общался с ним, разделял с ним и пессимистическую оценку современной западной культуры, и сильное очарование Древней Грецией.) Так вот, совершенство техники означает полностью «раскованную технику», когда она предстает не в виде инструмента какой-либо исторической воли, но как самостоятельная, независимая от общественных целеполаганий сила, реальность sui generis. А Хайдеггер идет дальше и глубже.

Здесь уместно вернуться к вашему вопросу о биотехнологиях, с помощью которых в недалеком будущем элита якобы сможет отличаться от общей массы биологически до такой степени, что позволит себе иметь «более совершенные» тела. Прежде всего хочется сказать: отличный футуристический сценарий, как раз для какого-нибудь романа или фильма! Но ведь Хайдеггер не работает в жанре сайнс-фикшен! Он рассуждает иначе, отталкиваясь — и это, как мне кажется, единственный легитимный путь для герменевтической философии, ориентированной на усвоение базового культурного опыта, — от фундаментальных понятий и событий европейской традиции. Что если предположить, что человека полностью заменит техника, то есть человек изобретет технологию производства человека? Успех будет означать, что единственное осмысленное существование в дальнейшем — это не что иное, как человеческое господство над планетой. Получается, что та самая картезианская субъективность никуда не исчезла, но пришла к своему вырождению в виде ницшевского «последнего человека» или какой-нибудь «вечной китайщины».

Однако не будем забывать и о том, что Хайдеггер мыслит в терминах «истории Бытия», а эта модель весьма серьезно отличается от идеи прогресса. Он антипрогрессист только в том смысле, что считает идею прогресса просто одним из элементов «эпохи картины мира». Поэтому опять-таки изначально неверно относить Хайдеггера к кассандрам постгуманистической эпохи. Я всегда выступаю против того, чтобы в нем видели то ли фрайбургского луддита, то ли Агафью Лыкову из Шварцвальда.

Техника для него — это как бы двуликий Янус. С одной стороны, она представляет собой серьезную угрозу, с другой — техника как творчество, poiesis, «встроена» в бытие человека, не только индивидуальное, но и социальное. И в этой своей роли она несет «спасительное».
Главный герой в «истории Бытия» — само Бытие. Словосочетание нужно понимать в смысле genetivus subiectivus. Хайдеггер здесь предлагает нам вообще удивительное зрелище, не менее впечатляющее, чем гегелевское представление о всемирной истории как развертывании Абсолютной идеи. Жизнь индивидов и целых народов стоит под властью «судьбы» и направляется по тому пути, по которому Бытие «нарождается» в каждой новой эпохе, овладевая мыслями и делами людей. На смену «упорядоченности» греческой природы приходит «сотворенность» иудео-христианского мира, а последняя сменяется «волей к власти» в форме «тотальной мобилизации» всего сущего. Эта судьбоносная игра бытия имеет свои правила, ставит перед участниками задачи и ждет от них решений, для которых требуется известная доля мужества. Игру никто не может полностью контролировать, иначе она перестала бы быть игрой. А значит, будущее, включая направление технического развития, принципиально открыто.


Хайдеггер в Шварцвальде, 1968 год.

По-настоящему Хайдеггера интересует только смена аспекта — то, как мы понимаем технику в ее отношении к нашему жизненному миру. В известном интервью «Шпигелю» он ставит перед человеком индустриального общества задачу «обрести свободное отношение к техническому миру». Эта открытость будущего, возможность разных сценариев дает нам полное право посмотреть на Хайдеггера так, как он себя не видел, — как пионера environmental ethics. Если действие трансформативной силы Бытия непредсказуемо, то по большому счету ничто не мешает предположить — причем спокойно оставаясь в ландшафте хайдеггеровской мысли, — что современная захваченность идеей «устойчивого развития» может послужить переходом к «другому началу» или четвертой фазе в бытийной истории после physis древних греков, «тварной вселенной» в смысле христианского платонизма и приблизившейся к своему концу планетарной наукотехники.


Тогда вопрос — являются или нет глобальные технологии, управляющие глобальными страхами, новым das Man, способом или возможностью неаутентичного экзистирования? Как различать и сохранять собственное в существовании, аутентичное среди нового шума?

— Глобальные технологии — это, конечно, не новый das Man. Понятие das Man происходит из фундаментальной онтологии Хайдеггера и означает несобственный, неподлинный модус существования Dasein, когда место решимости занимает желание быть и жить «как люди», «как все». Технологии способствуют анонимизации и массовизации. А важно действительно сохранять свое собственное, аутентичное. Ведь только в этом случае может быть реализована свобода. И что тогда делать? А ничего делать не надо! Любая форма активизма, даже экологического, чревата срывом, и сколько их мы уже видели!

Но всё-таки, если очень хочется, можно дать ответ. Более того, он известен и так же прочно связан с именем Хайдеггера, как и понятия Dasein, das Man или Gestell. Я имею в виду прежде всего его слова: «Человек — это пастух Бытия». Как пасти Бытие? Прислушиваться к нему, оберегать его, отвечать за его сохранность, наконец. И лучше всего, по Хайдеггеру, это умеют поэты. Он в очередной раз напоминает немцам слова Гёльдерлина: «Полон заслуг, однако поэтически жительствует человек на этой земле». Они почти никому не слышны, и тем менее, утверждает Хайдеггер, они вошли в памятование нашей мысли.

В общем, ответ такой: чтобы сохранить свое собственное, аутентичное среди нового белого шума — нужно жить поэтически.
Поэзия (и отчасти религия), как принято считать, находится на противоположной стороне от техники и науки (сциентизма, позитивизма), которые обеспечивают нам агрессивное господство над сущим, эксплуатацию всего и вся. Оговорюсь, что речь не идет о каком-то диалектическом противостоянии, ведь и поэтическое и научное принадлежат языку, одному языку как дому бытия, а техника развивается, грубо говоря, из метафизики. У человека одно мышление, человек принадлежит одному языку, который по сути экзистенциален, устроен как феномен бытия. И всё же поэтическое, не дискурсивное, видится чем-то иным в отношении к техническому. Хайдеггер придает поэзии колоссальное значение, как никто из философов. Он пишет о поэте в скудные времена (господства техники, постава и забвения Бытия) как об особом существе, сохраняющем в себе нечто изначальное, некое присутствие человеческого истока. Многие считают, что поэзия осталась в прошлом. Есть ли она сейчас, поэзия, если ее понимать по-хайдеггериански?

— «Wozu Dichter in dürftiger Zeit?» «Зачем поэт в скудную эпоху?» — так вопрошал Гёльдерлин накануне своего умопомрачения. Для Хайдеггера не Гёте или Шиллер, а именно Гёльдерлин — главный немецкий поэт, Dichterfürst. Он осуществляет посредничество между богами и народом, сообщая ему, подобно пророку, некую спасительную весть, до которой нужно еще дорасти. Конечно, это очень романтический взгляд, да и сам Хайдеггер в своей философии искусства, например в известном трактате «Исток художественного творения», выступает как такой поздний романтик. Здесь он, как мне кажется, наследует Рихарду Вагнеру и Штефану Георге.

Вместе с тем я хотел бы обратить внимание на то, что слова о «скудной эпохе» звучат одним образом для Хайдеггера, другим образом — для нас, сегодняшних русских, немцев, французов, американцев, японцев — всех, кто читает Хайдеггера изнутри своей культурной традиции. Не побоюсь утверждать, что эта мысль об особом месте поэтического творчества в процессе бытийно-исторической манифестации истины, а значит, и в понимании человеком самого себя и своих задач, выглядит сегодня скорее маргинальной в хайдеггеровском наследии… как совершенно маргинально положение поэзии в современном «литературном производстве». К сожалению или к счастью, не знаю, пусть об этом судят поэты. А тогда Адорно ведь неспроста произнес свою пафосную фразу: «Сочинять стихи после Освенцима — это варварство». Конечно, он рассчитывал на определенный эффект! Он ведь не сказал «писать роман», «рисовать картины» или «снимать кино». Именно «сочинять стихи».

Тогда, в первые десятилетия после второй величайшей европейской катастрофы XX века, после Второй мировой войны, темы языка, поэзии, искусства оказались вообще очень актуальны среди гуманитариев. Баварская академия изящных искусств провела, если мне не изменяет память, в 1953 году представительные чтения под названием «Искусства в техническую эпоху». Есть даже известное фото, на котором вместе запечатлены Эрнст Юнгер, Вернер Гейзенберг и Мартин Хайдеггер. Свой знаменитый доклад «Вопрос о технике» он сделал именно там. В 1960-е годы международный конгресс на тему языка проводил в Гейдельберге Ханс-Георг Гадамер. С одной стороны, для того времени было характерно увлечение кибернетикой, с другой — захваченность поэзией, от которой ожидали нового преображающего и вдохновляющего слова. И мы знаем, что в Советском Союзе шел спор «физиков и лириков». На поэтические вечера в Политехническом музее стремились попасть и работники искусства, и инженеры. Но и Хайдеггер тоже считал, что стихи способны воздействовать на души людей!


Эрнст Юнгер, Вернер Гейзенберг и Мартин Хайдеггер.

В 1967 году в ФРГ приезжал по приглашению Андрей Вознесенский, архитектор по образованию. Послушать его выступление в зале Фрайбургского университета пришел и бывший герр профессор «с костяного цвета лысиной». Потом состоялась встреча Вознесенского с Хайдеггером, которую организовал как раз президент Баварской академии граф Клеменс фон Подевильс. Вознесенский оставил яркие воспоминания о своем диалоге с «последним гением европейской мысли». (Мы тоже включили их в нашу антологию.) Советский поэт выглядит несколько манерно, пытается всё время повернуть разговор к известному сюжету Сартра и экзистенциализма (не замечая, что его собеседнику это неприятно), но в то же время довольно удачно отмечает главное свойство поэзии по Хайдеггеру — создавать «открытость вовнутрь» и «проектировать будущее».

Хайдеггер читал лекции о поэзии Гёльдерлина во Фрайбурге еще до войны. Поэзия Гёльдерлина вводит в мир подлинное «время богов», что и предлагается в качестве альтернативы бессмысленному существованию das Man. Или безбожное время будет подведено под божественную меру поэзии, или, рассуждает Хайдеггер, божественная поэзия будет подведена под меру безбожного времени.

Размышляя над проблемой существа техники, Хайдеггер признает, что человечество не способно защитить себя от техногенных катастроф. В уже упоминавшемся интервью 1966 года журналу «Шпигель», которое по требованию Хайдеггера могло быть опубликовано только после его смерти, он произносит следующее: «Nur noch ein Gott kann uns retten». «Один только бог и может нас спасти». Обычно цитату понимают в теологическо-эсхатологическом смысле, пишут слово с прописной буквы, что несколько странно уже потому, что Хайдеггер на тот момент весьма сильно дистанцировался и от протестантизма (его жена Эльфрида была протестанткой и оказывала на него известное влияние), и от католицизма, в лоне которого вырос. В русском переводе уходит неопределенный артикль ein, «некий».

На самом деле это тоже отсылка к Гёльдерлину. В элегии «Хлеб и вино» у него появляется некий «грядущий бог». Я сейчас не буду заниматься интерпретациями поэзии Гёльдерлина — на эту тему написано огромное количество филологической литературы, которая, между прочим, обычно не принимает комментариев Хайдеггера и даже относится к нему свысока. Достаточно будет заметить, что «грядущий бог» — это не Христос во славе. Можно подумать, что здесь намек на греческих богов, на Диониса, например? В толковании Хайдеггера получается так, что речь вообще не идет в строгом смысле ни о монотеизме, ни тем более о политеизме. Речь идет о божественности, божественной природе как некой бытийной силе, Seinsmacht. И вот она онтологически предшествует любому «трансцендентному» Богу.

Только новая сакральность, убежден Хайдеггер, поможет остановить безудержное развитие техники. И Гёльдерлин своим поэтическим словом готовит приход грядущих богов.

Старые боги ушли, на их место приходит загадочный «последний бог», принципиально инаковый по отношению к расхожим религиозным представлениям. Несомненно, это одно из самых трудных мест в эзотерическом наследии Хайдеггера.
(Недавно вышел русский перевод его ключевого трактата «К философии (О событии)» в переводе Эльфира Сагетдинова. Преданные делу философии прямо сейчас могут попробовать свои силы в экзегезе, так сказать, на последнем уровне сложности. Хотя без поддерживающего знания немецкого языка их начинание может закончиться фейлом.) Ну ладно.

В стихах Гёльдерлина говорится об античных «солнечных» богах родного очага, священных местах, золотой юности. Эти боги — символ исполненности Бытия (göttliche Fülle), которое вообще не предполагает каких-то психологических переживаний, не говоря уже о рефлексии и концептуалистских забавах. Стихи Гёльдерлина воспевают немецкую природу и даже сакрализуют ее. Именно поэтому я и говорю о том, что новый интерес к устойчивости, к нетронутым природным ландшафтам, наблюдаемый нами сейчас, вполне допустимо мыслить как своего рода постсекулярный залог новой сакральности, приход которой предвидел Хайдеггер полвека назад. Почему нет? Другой вопрос, удастся ли востребовать то, что событийно открывается в тот или иной момент нашего исторического существования, причем открывается не индивидуально, а как возможность для «другого начала». «Другое начало», как первое, греческое, начало, является началом для всех живущих людей. Но при этом существенно, что открывается оно всегда только для «народного Dasein». Если у немцев по известным причинам не получилось, может быть, получится у русских или китайцев, народов, располагающих, по слову Хайдеггера из его интервью, «древними традициями мышления»?

Значит, поэт наполняется божественными лучами — и эти же лучи он посылает своему народу в лице немногих избранных, «грядущих». Ведь боги не могут прямым образом воздействовать на всех людей, божественные лучи опасны для непосвященных! Всё это позволяет мне утверждать, что Хайдеггер рассматривал поэзию — ни много ни мало — в качестве лекарства для оздоровления безбожного времени. Легко доказывается, что лекции Хайдеггера о поэзии Гёльдерлина были таким своеобразным педагогическим проектом или даже оппозиционной политической программой — начатой после того, как честолюбивые планы, связанные с ректорством во Фрайбурге в 1933–1934 годах, потерпели фиаско. Хайдеггер полагал, что «смерть Бога» — это судьбоносное событие всей западной культуры, в котором сфокусировались все нигилистические тенденции предыдущих столетий. Поэтому единственный шанс не поддаваться нивелирующим всё священное технократическим ценностям — это прислушиваться к поэтическому слову. «Преодолеть» технический мир своими усилиями не получится, но «свободное отношение к технике» будет, пожалуй, достигнуто.

На вопрос о том, есть ли сейчас поэзия, если понимать ее по-хайдеггериански, я предлагаю ответить вам самому как поэту — думаю, вы сделаете это, во всяком случае, лучше меня.

Спасибо! Я постараюсь ответить на этот вопрос, но не в прозе интервью.

— Благодарю вас, Нестор, за тонкие и выверенные вопросы!

◄  ►






Tags: Культура, Наука, Образование, Проект глобального порабощения, Философия, интервью, новые технологии, образы бытия, общество, психоисторическая война, трансгуманизм
Subscribe

Posts from This Journal “Философия” Tag

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments