observet (observet) wrote,
observet
observet

Category:

Мартин Хайдеггер и будущее: У техники не техническая сущность • Зачем нужна поэзия в XXI в. | Ч. 1

Ни один философ ни до ни после Мартина Хайдеггера не отводил поэтам столь исключительной роли и не проводил настолько глубокого онтологического исследования техники. Журнал «Нож» продолжает цикл публикаций о великом мыслителе текстом, из которого должно стать ясно, почему Хайдеггер интересен и важен для людей XXI века. Это интервью антрополога и литератора Нестора Пилявского с философом, доцентом НИУ ВШЭ, известным специалистом в области интеллектуальной истории и философии техники, руководителем «Герменевтического кружка» и переводчиком Александром Михайловским.

Хотелось бы понять, как и почему мысль Хайдеггера начала пользоваться такой популярностью в России. Она чем-то созвучна российской философской традиции или это просто дело случая? Я отмечу, что у нас уже существуют как бы несколько русских Хайдеггеров, отличающихся друг от друга. Одно дело, скажем, Хайдеггер Владимира Бибихина, другое дело — Хайдеггер Александра Дугина, и от них отличается Хайдеггер Нелли Мотрошиловой… Есть Хайдеггер академического хайдеггероведения, Хайдеггер хайдеггерианства и Хайдеггер интернет-мемов. Этому философу посвящено несколько пабликов в российских социальных сетях. Его активно обсуждают в ютубе. Александр Владиславович, как вы думаете, в чем причина интереса к Хайдеггеру в России?


Александр Михайловский

— Ничего случайного не бывает. Всё имеет свои причины и следствия. В этом году мы с коллегами, философами и историками философии из Москвы и Санкт-Петербурга, выпустили большую антологию «Мартин Хайдеггер: pro et contra». Она как раз посвящена рецепции мысли Хайдеггера в русской, советской и постсоветской философии. Не только на русской почве, но в любом случае на почве русского языка. Ведь первой реакцией на главное сочинение Хайдеггера «Бытие и время» стала рецензия философа-неокантианца и переводчика Василия Эмильевича Сеземана, опубликованная в 1928 году в эмигрантском журнале «Путь». Есть особая, интимная связь между русской философией и немецким духом. Она проявлялась по-разному в разные эпохи, начиная с Бакунина, Станкевича, Белинского, но также со славянофилов — Ивана Киреевского, Самарина.

Я бы сказал, что в случае с Хайдеггером мы можем прежде всего вести речь о глубокой приверженности онтологизму, объединяющему русских философов после Владимира Сергеевича Соловьева и выдающегося немецкого «мыслителя Бытия».
Русский Хайдеггер — это также великий теоретик культуры, оказавшейся перед лицом катастрофы. Так сложилось, что в образованных российских кругах гораздо лучше, чем на Западе, знают имена Освальда Шпенглера, Карла Ясперса. В этом ряду стоит и их младший современник Хайдеггер, критик техники, да и вообще консервативный критик позднего модерна, вскрывший бытийно-историческую язву «европейского нигилизма». Читатели журнала «Вопросы философии» в брежневский период знакомились с «талантливым выразителем кризисных феноменов буржуазного Запада» благодаря статьям наших академических философов. А благодаря переводам Владимира Вениаминовича Бибихина деконструкция европейской метафизики как «забвения Бытия» становится ни много ни мало визитной карточкой Хайдеггера в русскоязычном пространстве. Не все знают, что эти переводы, опубликованные в 1990-е годы, были выполнены для реферативных сборников ИНИОН (с грифом «для служебного пользования») еще в конце 1970-х — начале 1980-х.

Есть Хайдеггер академического хайдеггероведения, а есть Хайдеггер православно-патриотического движения 1970-х — начала 1980-х гг. Так называемая русская партия включала в себя историков, филологов, философов, социологов, писателей, которые группировались либо вокруг самиздатовских журналов, либо вокруг таких толстых литературных журналов, как «Москва», «Молодая гвардия» или «Наш современник». Приведу два примера.

Первый пример — недавно скончавшийся Владимир Николаевич Осипов, историк, публицист и общественный деятель, который отсидел 15 лет в тюрьме по политическим обвинениям в 1960-е, 1970-е и 1980-е годы за издание православно-патриотических журналов «Вече» и «Земля». В 1972 году состоялась его беседа с корреспондентом Associated Press. Осипов отвечал на вопросы о «национальной культурной самостоятельности» русского народа и источниках вдохновения для дискуссий в лице русских и западных философов и писателей. Меня удивил тот факт, что в этом интервью он признавался «в глубокой симпатии к деятельности Мартина Хайдеггера, великого философа нашего времени, да и не только нашего». Где он читал его произведения? Или знал по пересказам? В любом случае Осипов не скрывает, чем ему дорог Хайдеггер. «Душевным накалом» и «пафосом поиска подлинного бытия», «высокой эстетикой» и «склонностью к патриархальному». Это, как может показаться, несколько наивное признание, но оно говорит о том, что имя Хайдеггера тогда звучало и вне стен академических институтов СССР.

Здесь также следует упомянуть известного философа Татьяну Михайловну Горичеву, которая переписывалась с Хайдеггером около 1970 года, еще будучи студенткой философского факультета ЛГУ, а потом стала заметной участницей питерского андерграунда.

А есть ли у вас свой Хайдеггер как у исследователя?

— Мое интеллектуальное становление пришлось на 1990-е годы. Осенью 1993-го в издательстве «Республика» вышел пятидесятитысячным тиражом сборник работ Мартина Хайдеггера «Время и бытие» в переводе В. В. Бибихина. Чтение статей «Время картины мира», «Наука и осмысление», «Вопрос о технике» оказалось для меня первым серьезным знакомством с европейской философией XX века, знакомством, которое открывало более широкие перспективы, чем экзистенциализм Камю или эзотерика Кастанеды — увлечения тогдашних шестнадцатилетних юношей. Критика современности, история метафизики, онтологическое измерение техники — вот темы, которые меня захватили тогда и не отпускают до сих пор. Об этих сюжетах, кстати, тогда можно было с увлечением говорить даже в кругу студентов Московской духовной академии, которые писали дипломы об апофатическом богословии и сравнивали подходы В. Н. Лосского, Х. Яннараса и Хайдеггера.


Украинский философ Андрей Баумейстер считает, что, занимаясь изучением Хайдеггера, можно подпасть под его влияние и некое очарование, очарование радикальной мысли, которая зрит в пределы и которая как бы не терпит компромиссов, и люди, философы, ставшие хайдеггерианцами, рискуют потерять свое я, раствориться в мысли Мартина Хайдеггера, превратиться в некие его бледные тени. Действительно ли в хайдеггерианстве есть что-то от мессианизма, какой-то духовный тоталитаризм, или нет?

— В немецкой студенческой среде бытует такая шутливая формула: «Das Heideggern des daseienden Heideggers zerheideggert und verheideggert das Denken». Перевести ее на русский язык, в отличие, кстати, от вполне прозрачного и академичного текста «Бытия и времени», совершенно невозможно. Скажу только, откуда она взялась.

В своей монографии о «немецком мастере», выпущенной на русском языке в серии ЖЗЛ, немецкий философ Рюдигер Сафрански рассказывает следующее: «хайдеггернутыми» (verheideggert) называли тех студентов, которые еще в 1920-е годы находились в плену молодого доцента философии Мартина Хайдеггера.
Очевидно, столь нелицеприятная оценка исходила, скорее всего, от приверженцев неокантианства — очень рационалистической, наукообразной философской школы, которую малоизвестный сейчас философ феноменологического направления Хуго Динглер удачно окрестил «эмпирическим матричным априоризмом». Одним из оплотов неокантианства, кстати говоря, был Марбург, где и начал складываться культ «тайного короля философии», как его назвала Ханна Арендт. Почему? Наверное, потому, что в его лекциях философия очищалась от схоластического налета, а Платон и Аристотель начинали говорить на современном языке, причем о самых важных и актуальных вещах.

Хайдеггер обратил внимание на «онтологическую дифференцию», различие между «бытием и сущим» и вслед за этим обнаружил этическое значение этой «мысли о различии» (впоследствии ее будет разрабатывать Жак Деррида). Думаю, студенты Хайдеггера услышали тогда именно это: «мысль о различии» открывает пространство для свободы, для чуткого отношения к иному, ставит под вопрос любые притязания разума на универсальность и тотальность. Напомню, что, помимо Арендт, Хайдеггера в Марбурге слушали такие известные в будущем философы, как Карл Лёвит («Принцип ответственность»), Герберт Маркузе («Одномерный человек»), Ханс-Георг Гадамер («Истина и метод»). А Эмманюэль Левинас, открывший для себя Хайдеггера уже во Фрайбурге, вообще считал его «самым значительным философом XX века».

О чем говорят эти примеры далеко не «бледных теней» в контексте вашего вопроса? Наверное, о том, что усвоение хайдеггеровского «жаргона» какими-то его слушателями — это в общем-то стандартная история про звезд и их поклонников. Ведь мы же не ожидаем от фанатов ничего кроме слепого подражания. В этом смысле студенты вообще находятся в группе риска, подпадая под очарование языка своего любимого доцента или профессора.

Очень хорошо помню, как некоторые мои однокурсники на философском факультете РГГУ, прослушав ярчайший курс Валерия Александровича Подороги по философской антропологии, вдруг начинали выражаться на его языке, за что немедленно и заслуженно получали прозвище «подорожников»…
Андрей Баумейстер — замечательный философ, но опять-таки нужно понимать, для какой аудитории и с какой целью он читает лекции на своем канале. Совсем недавно у себя на странице в Facebook он признался, что его замысел был примерно такой: выйти за академические стены и показать, насколько увлекательна и полезна философия, критическое мышление, сознательное формирование своей позиции и собственного мировоззрения. Как интересно мыслить и анализировать. В этой перспективе мысль Хайдеггера будет представлена именно так, как вы обрисовали в своем вопросе, как очень суггестивная, противящаяся критическому подходу. Но я считаю, что это, конечно, весьма односторонний взгляд.

Мой образ Хайдеггера совсем другой. Во-первых, для меня «главное» у Хайдеггера — это его эзотерические трактаты 1930–1940-х годов — Beiträge («О событии»), «Осмысление» и, конечно, «Черные тетради», которые, согласно завещанию философа, должны были завершить собой его Gesamtausgabe, Полное собрание сочинений. А сейчас оно насчитывает уже более 100 томов, и «Черные тетради» продолжают выходить.

В своей «фундаментальной онтологии» Хайдеггер разрабатывал вопрос о Бытии, который задается из «здесь» человеческого присутствия в мире. А после так называемого поворота (Kehre) Хайдеггер встал на путь бытийно-исторического мышления, где преодолевается характерный для «Бытия и времени» экзистенциальный априоризм. Теперь уже самое Бытие обращается к историческому здесь-бытию народа и человека. Причем обращение это носит эксклюзивный характер. То, что говорит великий poeta-vates Гёльдерлин о германской судьбе, могут услышать и расслышать немногие. То же касается и индивидуального стояния в просвете Бытия. Важно понимать, что философия и критическое мышление — не синонимы.

Обычно мы, преподаватели философии, хотим как бы реабилитировать это бесполезное занятие в глазах «интересующейся публики», но, как правило, не достигаем цели. Почему? Мы что-то неправильно делаем? Нет, потому что цель эта призрачная! Критическое мышление — всего лишь инструмент, использование которого не связано напрямую с любовью к софии, мудрости, или, как хорошо говорили раньше, любомудрием. Здесь я безусловно с Хайдеггером: для него философия — это опыт переживания и пребывания в истине, который предполагает одиночество, сердечность, молчание и сосредоточенность. Я называю их «фундаментальными константами опыта жизнемысли».

При этом слово «эзотерический» я предлагаю понимать не в смысле какой-то мистической загадочности, не говоря уже об оккультизме в духе Блаватской или Генона. «Эзотерическая инициатива» Хайдеггера так же стара, как философия Гераклита или Платона. Это образ философии как дела одиночки, который загорается решимостью выйти из пещеры. Такая философия, разумеется, претендует на то, чтобы оказывать решающее влияние на жизни людей, приверженных любви к мудрости. Но таких людей всегда немного. Причем «немногие» — это даже не столько количественная, сколько субстанциальная категория.

Во-вторых, для меня Хайдеггер — это мыслитель будущего. Такой образ философа нарисовался у меня совсем недавно, как раз после чтения «Черных тетрадей». Я понял, что Хайдеггер — это тот, кто открывает перспективы и показывает возможность «другого начала», «другого мышления». Он пишет не для современности, не для современных академических философов, а для «людей будущего». (Именно поэтому, повторюсь, «Черные тетради» публикуются, по завещанию Хайдеггера, как завершающая часть Полного собрания сочинений.)

В конце 1930-х годов Хайдеггер участвовал в проекте по изданию собрания сочинений Ницше и был очень разочарован ходом работ. В письме брату Фрицу он выносит вердикт: в современных немецких университетах нет и в ближайшее время не будет людей, которые понимали бы, что хотел сказать Ницше. Поэтому я считаю, что свои сочинения он, как и автор «Заратустры», вполне мог бы охарактеризовать как «послание для людей будущего». К такой трактовке подталкивает и известная концепция времени. Хайдеггер настаивает на взаимопринадлежности модусов прошлого — настоящего — будущего и однозначно отдает приоритет futurum’у. А еще можно привести известную цитату, которую Бибихин вынес на четвертую сторону обложки того самого замечательного сборника «Время и бытие»: «Пока мы не вникнем мыслью в то, что есть, мы никогда не сможем принадлежать тому, что будет».

Действительно, хотя Хайдеггера называют консервативным философом, именно онтология будущего находится у него в приоритете. В одной из публикаций на «Ноже» я тоже коснулся этого вопроса. А сегодня хотелось бы затронуть такую связанную с историческим временем, захватывающую и актуальную сторону философии Хайдеггера, как вопрос о технике. Конечно, его нельзя понять отдельно от всей фундаментальной онтологии, от бытия и сущего, понятия постава, критики метафизики. Но давайте попробуем взять отношение Хайдеггера к технике и сказать что-то о дне сегодняшнем, применяя оптику этого философа, или, может быть, не применяя, а адресуясь к ней.

Техника очаровала, околдовала человека XIX века, он ей всецело доверял, само мышление и даже общественные науки тогда строились по метафорам из паровой механики и химии. В XX веке техника человека испугала, в одной войне применили иприт, другая привела к газенвагенам и костедробилкам, а потом изобрели ядерную бомбу. Вместе с этим развиваются цифровые технологии, которые сейчас, в XXI веке, вызывают смешанную реакцию. Одни восторгаются и уповают на них как на светоч существования. Другие опасаются возможности тотального контроля над человеком, редактирования биологической материи, нового тоталитаризма, в котором интернациональные корпорации, продвигая модную социально-политическую повестку, окажутся как бы новой аристократией, и будет выведена новая элита из Силиконовой долины.

Причем, возможно, благодаря генетике и биотехнологиям в недалеком будущем элита впервые в истории человечества станет отличаться от общей массы людей не экономически и не политически, а биологически, будет иметь несколько более совершенные, здоровые, красивые, долгоиграющие тела. Во всяком случае, такие опасения высказывает, к примеру, антрополог Юваль Харари. Хайдеггер относится к числу мыслителей, очень и очень настороженно относящихся к технике. Он занят критикой техники и показывает, насколько глубоко она сопричастна самой природе человеческого существования и мышления, когда говорит, например, что атомная бомба начала взрываться в поэме Парменида. Что мы можем сейчас сказать о технике и ее вызовах, если посмотрим на вопрос по-хайдеггеровски?


— Какой развернутый и насыщенный отсылками вопрос! Не уверен, что смогу развить все прозвучавшие темы, поэтому продолжу вашу главную мысль. А это связь техники с критикой метафизики, которая становится одной из ведущей тем позднего Хайдеггера. Он доказывает, что техника есть не что иное, как завершение западноевропейской метафизики. Согласен, мысль не самая простая для понимания. Конец метафизики как некое историческое событие означает, что мы вступили в финальную стадию нигилизма. Так, как его понимал Ницше, когда писал в «Заратустре»: «Пустыня ширится сама собою: горе тому, кто сам в себе свою пустыню носит».

Бытийно-историческая сущность нигилизма определяется, по Хайдеггеру, «забвением Бытия». А условием прихода «другого начала» становится именно прохождение через эту абсолютную негативность. Метафизика преодолевается так же, как инфекционная болезнь, которой нужно переболеть от и до. У медиков есть понятие «кризис болезни» — внезапная перемена в течении заболевания, как правило, к лучшему. С этого переломного момента начинается собственно выздоровление, и обычно он сопровождается впадением в беспамятство, длительным сном. Так и здесь, не оказавшись посреди «пустыни забвения Бытия», невозможно научиться высвечивать разницу между бытием и сущим, а значит, не получится и развернуть герменевтику технического мира. Здесь на долю философии выпадает ответственная задача. Она должна не только показать, что наш жизненный мир возник в результате технической революции, но и поставить вопрос о технике, то есть вопрос о происхождении, условиях возможности и границах техники.

В свете этой самой задачи и следует понимать провокативную фразу Хайдеггера о том, что атомная бомба взорвалась в поэме Парменида. Парменид открыл тождество бытия и мышления, что и послужило началом дальнейшего метафизического процесса. Но в то же время этот представитель греческой архаики имел какое-то глубокое знание о близости природы и техники — техники мысли в первую очередь, которая должна оберегать природу и служить ей. Но потом, вследствие ряда судьбоносных шагов, европейское человечество забыло о настоящем смысле природы, искусства, техники, мышления — на смену пришло безоглядное планирование, расчет, эксплуатация ресурсов.

Между прочим, такое описание технической революции Хайдеггер находил в эссе «Рабочий» Эрнста Юнгера, который предложил точную характеристику современной техники — «тотальная мобилизация». Сам Хайдеггер использует очень экспрессивное слово Machenschaft, то есть делячество, махинация, манипулирование с вещами мира. Причем оно используется им уже во второй половине 1930-х годов, то есть задолго до того, как сущность техники получила название постава, das Gestell. Мир в целом находится под угрозой, исходящей от машинной техники, которая выводит природу из сокрытости и превращает ее в энергетический источник. Вот что означает, если коротко, тезис о технике как завершении метафизики.

Когда человек начал заниматься техникой, прокладывая путь к «тотальной мобилизации»? Когда взял в руки палку-копалку или когда приручил животных? Но почему тогда Хайдеггер особенно критикует новоевропейскую метафизику и сциентизм? Нельзя ли по аналогии с атомной бомбой и Парменидом сказать, что картезианцами были уже неандертальцы?

— Хайдеггер берет за основу греческое понятие techne и мастерски показывает, что оно было тесно связано с episteme, знанием, как способом выведения в непотаенность. Словом «непотаенность», Unverborgenheit по-немецки, Хайдеггер переводит греческое aletheia, истина. Между прочим, мы можем считать это одной из важнейших новаций Хайдеггера в философии XX века. Под истиной он предлагает понимать не соответствие наших представлений вещам, а именно некую открытость, «просвет» Бытия, попадая в который человек может впервые по-настоящему узнать, как в действительности обстоит дело с Богом, миром и им самим в этом мире. В качестве одного из способов «истинствования» techne выступает примерно в той же роли, что и physis, она раскрывает сущее. Здесь Хайдеггер обращается за помощью к Аристотелю. По Аристотелю, существо physis заключается в способности рождая производить вещи, приводя их к явленности. По аналогии можно рассматривать и возникновение вещей в производственной деятельности мастера. И здесь я хотел бы еще раз подчеркнуть: для Хайдеггера важно не только то, что techne не может заменить собою physis, но и то, что techne может и, вероятно, должна действовать в согласии с physis!

В этом смысле с первобытным человеком было всё окей. Я не хочу сказать, что Хайдеггер поддерживал идею Руссо о «блаженном дикаре», но, безусловно, он разделял руссоистский пафос критика цивилизации. А вот с картезианским субъектом уже далеко не всё в порядке. Все «метрики» этого субъекта известны, что позволяет нам с полной определенностью относить его рождение к раннему Новому времени. Новоевропейский субъект — это cogito Декарта, «духовная субстанция», которая сидит внутри тела-автомата, как в танке, смотрит на мир через амбразуру, дергает за рычаги и сообщает всей устрашающей махине разрушительные импульсы. Это мой образ, у Хайдеггера вы его не встретите, но примечательно, что, когда он хочет привести примеры техники, он обращается в первую очередь к машинной технике. К той же гидроэлектростанции на Рейне.

Рейн был некогда местом поэтического обитания немецкого человека, там жила Лёреляй и своими песнями заманивала корабельщиков на скалы. А теперь эта великая немецкая река встроена в постав, она служит «поставлению» энергии. Всё, больше никаких мифических ландшафтов, только комфорт и экономический расчет.
Действительно, в Новое время появляются и механицизм, и сциентизм, и позитивизм, и многие другие измы. Мы привыкли рассматривать технику как прикладную науку, как результат открытий математического естествознания, начиная как минимум с Галилея и Ньютона. Но технические открытия не вытекают из достижений науки! Наоборот, сама новоевропейская наука — то самое великое достижение фаустовского духа, которым мы привыкли гордиться, — онтологически вторична по отношению к технике как выведению сущего в непотаенность. Только если греческая techne делала это аккуратно и поэтически, то современная техника вот уже четыре столетия испытывает «головокружение от успехов» и не готова останавливаться ни перед какими тайнами в этом своем грандиозном предприятии.

Впрочем, Хайдеггер — не историк науки, он философ. И вот здесь он делает такой потрясающий мыслительный ход. Он говорит: «Сущность техники не есть нечто техническое», — и тем самым дарит нам еще один глубокий философский инсайт. Замечательный тем, что он открывает дальнейший путь для мысли, а не зацикливает на прикладных вопросах. Техника не сводится к набору приемов, механизмов и инструментов, пусть даже самых цифровых и самых «умных». Ремесленная техника Античности, как мы увидели благодаря Аристотелю, есть условие произведения вещей внутри знакомого человеку мира, можно сказать, ноу-хау. Новоевропейская техника — это не что иное, как «воля к власти», доведение до логического конца господства субъекта над природой, которая стала для него чем-то чуждым, непонятным, даже страшным.

Получается так, что метафизика как бы обнажает глубинные тенденции европейской истории. Разрыв между объективным научным собиранием знаний и субъективной потребностью в созерцании становится всё болезненнее. В посткоперниканской вселенной рациональный человек утрачивает свое отношение к природе в том смысле, что natura (в отличие от physis) перестает быть предметом для созерцания. Эта недостаточность трансформируется у Канта в эстетическое качество, не имеющее, правда, уже никакой познавательной ценности. Зато теперь у человека появляются неограниченные возможности манипуляций, и этим техника как раз жутко соблазнительна.

Техника — не нейтральный инструмент. Атомная энергия не бывает хорошей или плохой, потому что современная техника давно выдвинулась и прочно закрепилась в тех областях, которые лежат «по ту сторону добра и зла». Как говорит современник Хайдеггера, немецкий социолог Ханс Фрайер, есть истребление лесов, но нет истребления бокситов, можно мучить животных, молекулы — нельзя. Это становится понятным в свете того, что я сказал о созерцании. Нельзя созерцать бокситы и молекулы. Вместе с утратой созерцания неизбежно утрачивается и этическое отношение. Мы получаем разрыв между онтологией, этикой, эстетикой, теорией познания. В Античности и Средние века этого разрыва не было. А посткоперниканский или картезианский человек, доверяющийся только Machenschaft, вынужден думать в чисто технических категориях, поскольку имеет дело с материалами, цифрами, но не жизненными партнерами.

Современный «глобализированный» мир оторван от питательной основы Земли, и очевидно, что никакими оптимизациями и рационализациями продовольственных и прочих программ в масштабах ООН эту связь восстановить не удастся.

Земля не восстает против человечества, как хотят показать нам апокалиптические блокбастеры. На разрушительные действия Земля отвечает, но отвечает молчанием.
Как вы видите, речь идет о почти этических отношениях между человеком и Землей, что делает Хайдеггера одним из предтеч и вдохновителей нынешней геофилософии, или, если угодно, философии животных.


Продолжение следует...


Часть 2. Окончание

Источник





Tags: Культура, Наука, Образование, Проект глобального порабощения, Философия, интервью, новые технологии, образы бытия, общество, психоисторическая война, трансгуманизм
Subscribe

Posts from This Journal “Философия” Tag

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments