September 5th, 2021

Мартин Хайдеггер и будущее: У техники не техническая сущность • Зачем нужна поэзия в XXI в. | Ч. 1

Ни один философ ни до ни после Мартина Хайдеггера не отводил поэтам столь исключительной роли и не проводил настолько глубокого онтологического исследования техники. Журнал «Нож» продолжает цикл публикаций о великом мыслителе текстом, из которого должно стать ясно, почему Хайдеггер интересен и важен для людей XXI века. Это интервью антрополога и литератора Нестора Пилявского с философом, доцентом НИУ ВШЭ, известным специалистом в области интеллектуальной истории и философии техники, руководителем «Герменевтического кружка» и переводчиком Александром Михайловским.

Хотелось бы понять, как и почему мысль Хайдеггера начала пользоваться такой популярностью в России. Она чем-то созвучна российской философской традиции или это просто дело случая? Я отмечу, что у нас уже существуют как бы несколько русских Хайдеггеров, отличающихся друг от друга. Одно дело, скажем, Хайдеггер Владимира Бибихина, другое дело — Хайдеггер Александра Дугина, и от них отличается Хайдеггер Нелли Мотрошиловой… Есть Хайдеггер академического хайдеггероведения, Хайдеггер хайдеггерианства и Хайдеггер интернет-мемов. Этому философу посвящено несколько пабликов в российских социальных сетях. Его активно обсуждают в ютубе. Александр Владиславович, как вы думаете, в чем причина интереса к Хайдеггеру в России?


Александр Михайловский

— Ничего случайного не бывает. Всё имеет свои причины и следствия. В этом году мы с коллегами, философами и историками философии из Москвы и Санкт-Петербурга, выпустили большую антологию «Мартин Хайдеггер: pro et contra». Она как раз посвящена рецепции мысли Хайдеггера в русской, советской и постсоветской философии. Не только на русской почве, но в любом случае на почве русского языка. Ведь первой реакцией на главное сочинение Хайдеггера «Бытие и время» стала рецензия философа-неокантианца и переводчика Василия Эмильевича Сеземана, опубликованная в 1928 году в эмигрантском журнале «Путь». Есть особая, интимная связь между русской философией и немецким духом. Она проявлялась по-разному в разные эпохи, начиная с Бакунина, Станкевича, Белинского, но также со славянофилов — Ивана Киреевского, Самарина.

Я бы сказал, что в случае с Хайдеггером мы можем прежде всего вести речь о глубокой приверженности онтологизму, объединяющему русских философов после Владимира Сергеевича Соловьева и выдающегося немецкого «мыслителя Бытия».
Русский Хайдеггер — это также великий теоретик культуры, оказавшейся перед лицом катастрофы. Так сложилось, что в образованных российских кругах гораздо лучше, чем на Западе, знают имена Освальда Шпенглера, Карла Ясперса. В этом ряду стоит и их младший современник Хайдеггер, критик техники, да и вообще консервативный критик позднего модерна, вскрывший бытийно-историческую язву «европейского нигилизма». Читатели журнала «Вопросы философии» в брежневский период знакомились с «талантливым выразителем кризисных феноменов буржуазного Запада» благодаря статьям наших академических философов. А благодаря переводам Владимира Вениаминовича Бибихина деконструкция европейской метафизики как «забвения Бытия» становится ни много ни мало визитной карточкой Хайдеггера в русскоязычном пространстве. Не все знают, что эти переводы, опубликованные в 1990-е годы, были выполнены для реферативных сборников ИНИОН (с грифом «для служебного пользования») еще в конце 1970-х — начале 1980-х.

Есть Хайдеггер академического хайдеггероведения, а есть Хайдеггер православно-патриотического движения 1970-х — начала 1980-х гг. Так называемая русская партия включала в себя историков, филологов, философов, социологов, писателей, которые группировались либо вокруг самиздатовских журналов, либо вокруг таких толстых литературных журналов, как «Москва», «Молодая гвардия» или «Наш современник». Приведу два примера.

Первый пример — недавно скончавшийся Владимир Николаевич Осипов, историк, публицист и общественный деятель, который отсидел 15 лет в тюрьме по политическим обвинениям в 1960-е, 1970-е и 1980-е годы за издание православно-патриотических журналов «Вече» и «Земля». В 1972 году состоялась его беседа с корреспондентом Associated Press. Осипов отвечал на вопросы о «национальной культурной самостоятельности» русского народа и источниках вдохновения для дискуссий в лице русских и западных философов и писателей. Меня удивил тот факт, что в этом интервью он признавался «в глубокой симпатии к деятельности Мартина Хайдеггера, великого философа нашего времени, да и не только нашего». Где он читал его произведения? Или знал по пересказам? В любом случае Осипов не скрывает, чем ему дорог Хайдеггер. «Душевным накалом» и «пафосом поиска подлинного бытия», «высокой эстетикой» и «склонностью к патриархальному». Это, как может показаться, несколько наивное признание, но оно говорит о том, что имя Хайдеггера тогда звучало и вне стен академических институтов СССР.

Здесь также следует упомянуть известного философа Татьяну Михайловну Горичеву, которая переписывалась с Хайдеггером около 1970 года, еще будучи студенткой философского факультета ЛГУ, а потом стала заметной участницей питерского андерграунда.

А есть ли у вас свой Хайдеггер как у исследователя?

— Мое интеллектуальное становление пришлось на 1990-е годы. Осенью 1993-го в издательстве «Республика» вышел пятидесятитысячным тиражом сборник работ Мартина Хайдеггера «Время и бытие» в переводе В. В. Бибихина. Чтение статей «Время картины мира», «Наука и осмысление», «Вопрос о технике» оказалось для меня первым серьезным знакомством с европейской философией XX века, знакомством, которое открывало более широкие перспективы, чем экзистенциализм Камю или эзотерика Кастанеды — увлечения тогдашних шестнадцатилетних юношей. Критика современности, история метафизики, онтологическое измерение техники — вот темы, которые меня захватили тогда и не отпускают до сих пор. Об этих сюжетах, кстати, тогда можно было с увлечением говорить даже в кругу студентов Московской духовной академии, которые писали дипломы об апофатическом богословии и сравнивали подходы В. Н. Лосского, Х. Яннараса и Хайдеггера.

Collapse )





Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.

Мартин Хайдеггер и будущее: У техники не техническая сущность • Зачем нужна поэзия в XXI в. | Ч. 2

Ни один философ ни до ни после Мартина Хайдеггера не отводил поэтам столь исключительной роли и не проводил настолько глубокого онтологического исследования техники. Журнал «Нож» продолжает цикл публикаций о великом мыслителе текстом, из которого должно стать ясно, почему Хайдеггер интересен и важен для людей XXI века. Это интервью антрополога и литератора Нестора Пилявского с философом, доцентом НИУ ВШЭ, известным специалистом в области интеллектуальной истории и философии техники, руководителем «Герменевтического кружка» и переводчиком Александром Михайловским.

Начало. Часть 1
Окончание. Часть 2

Вопрос техники и ее угрозы — это не только про какие-то железяки или что-то с кнопками, это еще вопрос технологии как таковой, технологии управления, политической технологии, и, конечно, вопрос информационных технологий. Сейчас мы являемся свидетелями того, как информационные, политические (включая полицейские) и медицинские технологии постепенно сближаются, и это сближение — глобальный, если не сказать тотальный процесс. Срастаясь друг с другом, эти технологии, получают всё больше власти и контроля над человеком, и этот потенциал однажды может быть применен, разумеется, «для блага человека» и во имя всего хорошего. Пандемия коронавируса уже внесла огромные изменения в распорядок человеческой жизни: на улицах за передвижениями людей следят камеры, специальные приложения на смартфонах регистрируют соблюдение режима, а все живые процессы еще активнее, чем раньше, съеживаются до миниатюры на плоскости экрана… Что говорит философия техники об этих процессах?

— Позволю себе процитировать «Ученика чародея» Гёте:

Вызвал я без знанья
Духов к нам во двор
И забыл чуранье,
Как им дать отпор!

То, что вы описываете, в философии техники было отрефлексировано уже больше века назад. Если коротко, речь идет о переворачивании якобы изначально «правильного» отношения цель — средство. В простейшем виде мысль можно реконструировать так: люди желают достигать определенных жизненных целей. Для этого они применяют средства, которые в ходе своего использования становятся всё более и более сложными. Так возникает комплексная система средств (машинная техника, промышленность, социальные институты, наконец, коммуникативные сети), которая постепенно встает между человеческой волей и осуществлением цели. Средства начинают жить самостоятельной жизнью, вытесняют поставленные человеком цели и устанавливают свое господство. Технократ в конечном счете оказывается жалким подмастерьем волшебника, позабывшим в самый ответственный момент заклинания, которым учил мастер. Образ сам по себе красивый. Но я всё же считаю, что с этой аргументацией не всё в порядке, потому что она исходит из той самой нейтральности технических средств.

Да, современная техника вовсе не проста и не однозначна, гораздо правильнее говорить вместе с Льюисом Мамфордом о «мегамашине» или вместе с Хансом Ленком о «социотехнической системе». Однако замечу: это не то же самое, что предлагается в описанном вами образе. Ведь в случае сложных систем, таких как трудовая армия строителей египетских пирамид или транспортно-логистические потоки мегаполиса XXI века, обязательно присутствуют один или несколько властных центров, которые и осуществляют — более или менее эффективно — управление и контроль внутри какого-то своего, не всегда доступного для масс целеполагания. Для анализа таких систем ученому, эксперту требуется скорее антропологический или социально-эпистемологический подход.

В вашей же картине, где технологии срастаются между собой и начинают как бы сами собой претендовать над тотальный контроль над человеком, присутствует, скажем так, «субстанциалистское» понимание техники. То есть средства обособились, и теперь мы считаем всю эту совокупность информационных, политических, медицинских технологий неким идеальным предметом со своей имманентной логикой. Похожую картину можно найти в знаменитом эссе «Совершенство техники», написанном Фридрихом Георгом Юнгером, младшим братом Эрнста. (Кстати говоря, Хайдеггер не только знал его работы, но и общался с ним, разделял с ним и пессимистическую оценку современной западной культуры, и сильное очарование Древней Грецией.) Так вот, совершенство техники означает полностью «раскованную технику», когда она предстает не в виде инструмента какой-либо исторической воли, но как самостоятельная, независимая от общественных целеполаганий сила, реальность sui generis. А Хайдеггер идет дальше и глубже.

Здесь уместно вернуться к вашему вопросу о биотехнологиях, с помощью которых в недалеком будущем элита якобы сможет отличаться от общей массы биологически до такой степени, что позволит себе иметь «более совершенные» тела. Прежде всего хочется сказать: отличный футуристический сценарий, как раз для какого-нибудь романа или фильма! Но ведь Хайдеггер не работает в жанре сайнс-фикшен! Он рассуждает иначе, отталкиваясь — и это, как мне кажется, единственный легитимный путь для герменевтической философии, ориентированной на усвоение базового культурного опыта, — от фундаментальных понятий и событий европейской традиции. Что если предположить, что человека полностью заменит техника, то есть человек изобретет технологию производства человека? Успех будет означать, что единственное осмысленное существование в дальнейшем — это не что иное, как человеческое господство над планетой. Получается, что та самая картезианская субъективность никуда не исчезла, но пришла к своему вырождению в виде ницшевского «последнего человека» или какой-нибудь «вечной китайщины».

Однако не будем забывать и о том, что Хайдеггер мыслит в терминах «истории Бытия», а эта модель весьма серьезно отличается от идеи прогресса. Он антипрогрессист только в том смысле, что считает идею прогресса просто одним из элементов «эпохи картины мира». Поэтому опять-таки изначально неверно относить Хайдеггера к кассандрам постгуманистической эпохи. Я всегда выступаю против того, чтобы в нем видели то ли фрайбургского луддита, то ли Агафью Лыкову из Шварцвальда.

Техника для него — это как бы двуликий Янус. С одной стороны, она представляет собой серьезную угрозу, с другой — техника как творчество, poiesis, «встроена» в бытие человека, не только индивидуальное, но и социальное. И в этой своей роли она несет «спасительное».
Главный герой в «истории Бытия» — само Бытие. Словосочетание нужно понимать в смысле genetivus subiectivus. Хайдеггер здесь предлагает нам вообще удивительное зрелище, не менее впечатляющее, чем гегелевское представление о всемирной истории как развертывании Абсолютной идеи. Жизнь индивидов и целых народов стоит под властью «судьбы» и направляется по тому пути, по которому Бытие «нарождается» в каждой новой эпохе, овладевая мыслями и делами людей. На смену «упорядоченности» греческой природы приходит «сотворенность» иудео-христианского мира, а последняя сменяется «волей к власти» в форме «тотальной мобилизации» всего сущего. Эта судьбоносная игра бытия имеет свои правила, ставит перед участниками задачи и ждет от них решений, для которых требуется известная доля мужества. Игру никто не может полностью контролировать, иначе она перестала бы быть игрой. А значит, будущее, включая направление технического развития, принципиально открыто.


Хайдеггер в Шварцвальде, 1968 год.

По-настоящему Хайдеггера интересует только смена аспекта — то, как мы понимаем технику в ее отношении к нашему жизненному миру. В известном интервью «Шпигелю» он ставит перед человеком индустриального общества задачу «обрести свободное отношение к техническому миру». Эта открытость будущего, возможность разных сценариев дает нам полное право посмотреть на Хайдеггера так, как он себя не видел, — как пионера environmental ethics. Если действие трансформативной силы Бытия непредсказуемо, то по большому счету ничто не мешает предположить — причем спокойно оставаясь в ландшафте хайдеггеровской мысли, — что современная захваченность идеей «устойчивого развития» может послужить переходом к «другому началу» или четвертой фазе в бытийной истории после physis древних греков, «тварной вселенной» в смысле христианского платонизма и приблизившейся к своему концу планетарной наукотехники.

Collapse )